«Из подвалов донецких чекистов» – Записки украинского шпиона Васина: Глава 1

 
Новости
8 июля
07:53

«Из подвалов донецких чекистов» – Записки украинского шпиона Васина: Глава 1

«Россиянин в Донбассе» публикует эксклюзивный текст неизданного дневника украинского шпиона Васина(Станислава Асеева), задержанного Министерством госбезопасности ДНР в Донецке в 2017 году за шпионаж в пользу Украины. Дневничок этот я раздобыл у знакомого донецкого чекиста, бывшего ополченца Донбасса.

Чтиво очень увлекательное, а главное – проливает свет на работу украинских спецслужб внутри ДНР, связь Васина-Асеева с Главным управлением разведки Минобороны Украины и много-много других, очень интересных вещей, которые разобьют украинскую пропаганду в пух и прах, и прольют свет на причины задержания «невиновного блогера Васина», как его окрестили украинские СМИ. Здесь и применение ВСУ белого фосфора в Донбассе и многое другое…

Публиковать буду главами, так как дневник немаленький, но очень интересный!

Поехали… Записки украинского шпиона Васина – Глава 1

ГЛАВА I. ЛУЧШИЕ ЧУВСТВА

«Знаете, кто мой герой? – Один парень из моего района. Он был старше меня лет на пять. Это случилось ещё в детстве: уж не помню, что я там ему сделал, но я стал драпать от него как можно скорей. Бегал я тогда неплохо и ещё не хромал, так что уже через минуту оторвался на пару улиц вперёд. Я оглянулся, никого не увидел и спокойно пошёл себе дальше. Как вдруг услышал шорох шагов. Я поверить не мог: прошло уже около минуты, как всё это должно было кончиться, – а он по-прежнему не спеша всё ещё гнался за мной. Шансов драться с ним у меня не было, так что я начал снова бежать. Я бежал и бежал, бежал изо всех сил, как долбанный Форрест Гамп, – но парень словно и не пытался меня догнать. Он будто вышел на небольшую пробежку и всё это время был позади. И пока я шёл на рекорд спринтера, расстояние между нами стремительно сокращалось. В итоге он гнался за мной по всему району около получаса, даже не отдыхая, – пока я, задыхаясь и откашливаясь, использовал каждую секунду, чтобы передохнуть. В конце концов, я больше не мог. Помню, как в ужасе остановился, чуть не теряя сознания и предвкушая страшную бойню, – а он просто подбежал ко мне и дал подзатыльник. И всё. А дальше развернулся и просто спокойно пошёл. Боже, он преследовал меня так, словно я вырезал всех его близких, включая собаку, но в итоге для него было важно только одно – просто бежать. Наплевать на итог, главное – действие, вот что я усвоил тогда.

Тонкая струйка льётся сквозь пыль от породы. Это – Макеевка. Город на грани миров. Эта струйка мутноватого синего цвета: огибая железные арматуры с бетоном, она поднимается сквозь засохшие листья лесопосадок ужасным запахом вверх. Жара и горячий ветер разносят её по округе, а мимо, по пыльной дороге с тысячей трещин с мазутом, с рёвом движется танк. Сам я стою как ребёнок: вот-вот изо рта капнет слюна. Летом 14-го к танкам я ещё не привык. От горизонта тянутся ручьи чёрного дыма: там, вдалеке, с ночи идут бои. За этим дымом все мы – ещё дети. Ещё никто не успел шагнуть в эту пропасть войны. Нам по 22-25, а некоторым и того меньше. Но уже через несколько месяцев многие будут держать в руках автомат.

Странно: когда я пытаюсь вспомнить то время, неизбежно обнаруживаю какой-то пробел. Я помню массу деталей. Например, гусеницы танка, который нёсся мимо меня. Они словно до сих пор бесконечно вертятся в моей голове. Или чёрный флаг с белым черепом и надписью «православие или смерть» – его тоже закрепили на танке вместе с пулемётом и десятком прилипших к башне людей, свистевших в папахах в центре Донецка. Но стоит мне вспомнить, кем я был в эти дни, – как в голове у меня возникает длинный серый тоннель, словно фонарный свет прожигает стену тумана. Чувство нового и перемен было столь необычным, что привычные запахи, мысли, надежды больше не объясняли тебя самого. Всем нам словно сказали «вы не были теми, кем считали себя», – и мы, покорно качнув головой, согласились.

Станислав Асеев. Фото: https://vilneslovo.com/

Станислав Асеев. Фото: https://vilneslovo.com/

Сухое поле и горячий асфальт блестят от летнего солнца. Во рту у меня пересохло, а на зубах хрустит пыль. Её ощущаешь повсюду: я чувствую, как она въедается в кожу и превращается в сухие грязевые потёки у локтя. Я толком не мылся уже несколько дней. Сейчас я спускаюсь в посадку, и за мной тянутся двое. Вокруг раздаются миномётные залпы, но нам на это плевать. В наших руках баклажки и старые вёдра: воды нет уже пятый день. Здесь, в узкой «зелёнке», есть старая яма: сколько себя помню, в этот люк вечно стекали помои вперемешку с местным ручьём. А теперь это единственный источник воды. Конечно, её нельзя пить, но для туалета вполне подойдёт. Питьевую воду уже давно не подвозят, – её нельзя даже купить. Большая часть дорог перекрыта, и там ведутся бои, поэтому каждый выживает как может. Нашей семье воду привёз старый друг: отец того самого парня, который скоро наденет республиканский шеврон. Оказалось, у ямы уже порядком людей. Я стою в очереди за ведром грязи, которую через час вылью в белоснежную ванну: она заполнится ещё прошлогодними листьями, размякшей землёй и, конечно, водой. Посиневшей и мутной, как и сам этот город. Как и время, в которое приходится жить.

Из 90-ых я помню много вещей. Мы только что переехали, и я бродил мимо огромного деревянного шифоньера конца 40-ых, который каким-то чудом был втиснут в наш макеевский коридор. Холодильник «Донбасс» и машинка «Малютка», торшер и алюминиевый сифон для воды – и книги. Множество книг, которые всё ещё представлялись одним из ценнейших даров с той далёкой, но всё ещё такой близкой эпохи. Я помню, как они лежали целыми стопками между другими вещами, перевязанные поясами от домашних халатов, – и мать не решалась выбросить ни одной. Я игрался с обложками с профилем Ленина, нападал «Молодой гвардией» на «Историю КПСС». Эта комната, наш необжитый ободранный зал, вмещала то, за что многие через двадцать лет станут отдавать свои жизни. Сифон, книги, торшер… Особенно книги. Этот понятный, пропитанный красными красками мир.

Я помню, как проснулся от свиста, и сразу послышался взрыв. Подбежав к окну, я увидел, как с улиц забирают детей и заводят в подъезды. Было лето, и окно у меня было открыто, так что я услышал, как одна из женщин, почти рыдая, кому-то сказала: «Ира, бомбочку сбросили. Нас бомбят». В тот день бомба упала вблизи шахты, где была техника: позже в новостях скажут, что уничтожили «Град».

На войне будущее кажется бесконечным, прошлое незначительным, а настоящего словно и нет. Эта инфляция времени съедает жизнь поминутно, пока вы тщетно барахтаетесь в собственных снах.

Между прошлым и настоящим крылся подвох. Он сводился к тому, что когда в прошлом вам дурно, а в настоящем – неплохо, то плохое покрывается розовой дымкой: мол, теперь-то понятно, что всех нас вёл Бог. Впрочем, Господа Бога заменяют разные твари: жизненный опыт, мудрость, всевластие жизни, когда та «прекрасна, несмотря ни на что». Как по мне, сплошное притворство. Как говорил мой приятель: «Если ты разбил вазу, ты виноват». И слышать в ответ «это случайность» – означает лишь слабость и страх. Не знаю, есть ли на свете ещё христиане, но среди нас в это время была лишь злоба и боль. Казалось, перемирие и тишина только сильнее давили на прошлое, на этот стонавший затёртый мозоль, и никто не хотел забывать, что однажды «вчера» станет «завтра», и всё начнётся опять.

Как стряхнуть эти струпья войны, мы не знали, – зато хорошо понимали, что ненависть глушит наш страх. А боялись в то время все. Кто-то – как мать моего друга – вжимался в кресло во время обстрелов и не мог шевельнуть даже пальцем. Кто-то был просто растерян, зайдя в магазин и увидев голые полки с пылью вместо пакетов с едой. А кто-то не знал, есть ли за всем этим правда, и предпочёл винить сразу всех. Мой страх уходил в неизвестность: смерти я не боялся, а вот жизни, заклеенной скотчем, – крест-накрест, как и окна вокруг, – с этим у меня были проблемы.

Я стоял в спальной комнате с выключенным светом и смотрел в сверкающий горизонт: когда-то отсюда я любил рассматривать звёзды. Но теперь всё менялось, – уже изменилось, и искры пожаров там, вдалеке, манили сильнее небесных светил. Иногда комнату пронизывал гул: из-за близко упавших снарядов по стенам проходила вибрация, и язычок закрытой двери дребезжал в середине замка́.

Помню, как однажды с приятелем мы выехали в голое поле на его новеньком «Форде». Это была одна из макеевских окружных, с которой открывался потрясающий вид на вечерний город, утопавший в дымке войны. Стояла осень, от сырой земли шла прохладная влага, а вечер, словно ластиком, стирал с местных пейзажей всех, кто ещё позволял себе высунуть нос белым днём. Помню, как мы притащились на это поле без всякой причины: он просто заехал за мной, и мы помчались в грохот и шум уходящего дня.

С этой точки города открывался вид на все стороны горизонта, за исключением севера, – и мы, завороженные шармом войны, смотрели на уже привычные ручейки дыма, пока те не растворились в ночной темноте. А затем небо стало сверкать: вдалеке, за заводом, то и дело мелькали снопы ярких искр, словно крылья маленьких фей, пока с противоположной стороны доносился танковый бой. В какой-то момент мы увидели заряд белого фосфора, который вспыхнул, как гриб, над северными окраинами города и – как и чёрные ручейки – растворился во тьме. Хотя мне показалось, что в тот же самый момент я увидел ещё и звезду, которая сорвалась с вершин небосклона. Впрочем, там всё сверкало, – не разберёшь. Всё это длилось не менее часа, и пока мы стояли посреди перепаханного влажного поля, – словно оставленного в качестве экспоната от прежних, счастливых времён, – мы так и не сказали друг другу ни слова: всё это было вне всяких слов.

Через час мы вернёмся домой, где его мать всё так же будет прижата к спинке старого кресла, что происходило с ней всякий раз, едва Макеевку сотрясал мощный гул. А на лице моей бабушки снова будут усталые слёзы, слёзы от мысли, что в 80 лет она вновь проживает войну. Но всё это нас не заботит. Здесь мы – малые дети, которые всё ещё играют с покойником, не понимая, что тот уже мёртв. Мы щипаем его, бессмысленно крутим за ногу, – заходим всё дальше и дальше, ступаем с опаской по минной земле, словно каждый метр приближает нас к краешку рая, за который всем нам порой так хотелось взглянуть. Что в этом сказочном мире? В этом странном, дивном ларце? Да и разве война – не улыбка Господа Бога? Если забыть, что этот грохот – грохот снарядов, что искры вдали – чья-то жуткая смерть, что ручьи чёрного дыма уже несут похоронки в посёлки и сёла, – всё это кажется ночью Ван Гога, по которой Судьба слепо водит рукой. Здесь, на этом поле, на этом ломтике мира, который всунул голову в плечи между ливнем снарядов и звёзд, словно стояли Кафка и Ницше, словно высилась та гора, на которой Христа искушал сатана. Вот по дороге проносится колонна из танков: мы по-прежнему в поле, по-прежнему одни на шоссе. Формально мы ещё ничего не нарушили: комендантский час будет чуть позже, и сейчас мы просто стоим. Зачем мы здесь? Я не знаю, что думал приятель, но для меня всегда было только два пути, и оба они исключали друг друга. Всё остальное – лишь полумеры. И на этом поле я будто снова топтал середину, безжалостно вбивая её подошвой в сырую влагу земли. Так на это смотрел я, – что думал мой друг, я не знаю.

Калибр снарядов становился всё больше, музыка всё тяжелее. Моё поколение так и не вышло из «лихих 90-ых», – и здесь, на самом дне шахтёрских посёлков, война лишь глубже пускала корни ленинградского рока: тяжёлого, серого, как и сам Петербург. Как Донбасс – в ночи работы мартенов и «Градов». Стояло лето, а казалось, шёл снег.

«Никак не выходит из головы сцена из «Брата», в которой Бодров выбирается на дорогу из снежного леса: последние два года чувствую, что всё ещё в этом лесу».

В детстве вечерами мы с другом бродили по тусклым аллейкам сзади нашего дома, а позади нас, метрах в пяти, плелись наши родители, заботливо глядя, чтобы мы не убегали в неосвещенные проулки с углами. Помню, у его отца в руках всегда была ветка от ивы, и он, слегка ею покручивая, мог часами рассказывать, какая у них в Белоруссии огромная земляника, и как она пахнет, разносясь по всему лесу. Сегодня я встретил его вместе с сыном, пришедшим в увольнение на выходной. Около четверти часа с каким-то совершенно безумным блеском в глазах он чертил мне на снегу карту расположения «укропов» под Дебальцево, а мой приятель с аллеек со смехом рассказывал, как «крошил фашистов» под Красногоровкой. – Те ли это люди, которых я знал в детстве? Не знаю. Но я всё ещё жму им руки в надежде на то, что когда-то этот блеск стухнет, и я снова услышу о землянике или ещё чёрт знает о чём, лишь бы больше за моим молчанием в ответ не было мысли, что все мы – чужие и только враги.

Все мы были соседями, все мы знали друг друга не одну пару лет. Своего лучшего друга – впрочем, на тот момент и единственного – я знал как себя, четверть века. Мы вместе играли в песочнице, вместе строили замки, вместе расплачивались листьями ивы за вымышленном прилавком у нас во дворе. В детстве мы часами рылись в подвалах, ища куски меди, а вечером сидели на дереве и долго мечтали, как однажды найдём серебряный доллар времён Вашингтона и сможем разбогатеть.

Я помнил всё это, а он, казалось, забыл. Мне бы хотелось, чтобы он подошёл ко мне перед самым отъездом – перед тем, как натянет папаху и станет вертеть длинный нож. Но этого не случилось. Он не спросил меня, когда ехал на фронт. Не подошёл и не сказал: «Стас, возможно, я ошибаюсь»? Тот серебряный доллар так и остался в мечтах. И разве должен теперь его спрашивать я? Да и что он сможет ответить – теперь, когда вертит широкий тесак между пальцами с нашивками моих врагов на плече? Помню, как смотрел на его рассеянную и в то же время – полную счастья улыбку, словно ребёнку купили новенький мяч, – и думал, что этим поступком все тягости мира он возложил на меня. Сможет ли прошлое остановить мою руку, когда я встречу его и должен буду нажать на курок?

«Мы не враги, а друзья. Мы не должны быть врагами. Хотя узы нашей дружбы не всегда прочны, они не должны порваться. Память об этой дружбе возьмёт своё, когда в сердцах, с неизбежностью, возобладают наши лучшие чувства».

«Better angels». С этой мыслью я отправился резать соседей на фронт.»»»

КОНЕЦ 1-ой главы. Продолжение следует…

В следующих главах – связи Васина (Асеева) с Главным управлением разведки Минобороны Украины, отработка заданий украинских спецслужб в ДНР и много других интересных подробностей работы украинского шпиона.

Рубрика: 

Последние публикации

Популярные статьи